Изысканнейший, химерный львовянин Игорь Янович — живой genius loci своего города. Его живопись рождена бесцельными блужданиями от кавярни к кавярне, созерцанием облупленных стен бог знает какого века, дождем, смывающим случайные граффити, и джазом. Очень много джаза. Хмельного львовского джаза. Ночные джемы прямо в мастерской Яновича.

Игорь Янович в свое время закончил отделение керамики Львовского института прикладного и декоративного искусства. Керамика научила слушать язык материала, быть внимательным к мельчайшим шероховатостям фактуры. «И главное, ты ведь никогда не знаешь, какой вещь выйдет после обжига из печи, где потрескается, как потечет эмаль. Надо быть максимально открытым, готовым к импровизации», — вспоминает Янович. Когда эта готовность к импровизации перешла в живопись, получилось что-то очень интересное.

Сейчас он неожиданно переключился на бумагу. Бросает прямо на пол большой лист бумаги, льет на него тушь, акварель — все, что случится под рукой. Мажет кистью, пальцами, какой-то палочкой. Ван Вэй с Армянки. Галереи давно пристроились продавать его живопись не за одну тысячу — как же, живой классик, осколок старого андеграунда, а он — бумагу. Бумагу поди продай!

Решился только Гудимов. Гудимов: а) львовянин; б) музыкант, ночные джемы старого Львова — его музыка: в) у небедного Гудимова не горит — продать, непременно продать; может себе позволить заниматься чистым искусством. Чистое искусство Янович выдувает одной хмельной ночью — как соло на трубе, склеивая листы бумаги в одну длиннющую полосу, метра на три с половиной, сколько позволяют размеры мастерской. «Ехал, — говорит, — недавно бесконечной польской равниной, там ведь все плоское такое, и спинным мозгом ощутил горизонт. Полоса неба, полоса земли, линия горизонта между ними. Все остальное — случайное, заменяемое, копошение какое-то, но это копошение и есть жизнь».

Игорь заманьячил этими «горизонтами». Выстраивает горизонтальную линию-ось, вокруг нее разворачивается копошение жизни. Ничего конкретного, он ведь старый абстракционист, не царское дело — человечков рисовать. Ближайший аналог — старые горизонтальные офорты Павла Макова. Там тоже — вроде и не конкретный пейзаж, но и не пустые фантазии: железно читались музыка, пространство, строгий ритм Харькова. Пространство Яновича — расслабленная львовская чувственность. Необязательное, но очень эстетское копошение. Аналог чуть дальше — Пауль Клее. Тоже — бумагу пачкал горизонталями, размышляя о небе, земле, линии жизни. Еще дальше, конечно же, — китайцы. Те до самой смерти учились вести одну линию длиной 10 000 ли.