Она составила вкусный перечень наших основных инстинктов, мелких и крупных страхов, шкодных комплексов и кулинарных предпочтений. Теперь ее личный дневник фиксирует "глянец": наше детское тщеславие замаскированную боязнь старости, смерти и несовершенства. Недавно Влада Ралко показала в "Я Галерее" свой новый проект Must Have, равно привлекательный и омерзительный. Мы попросили ее объясниться...

Влада, вас раздражает глянец?
Наоборот, он очень красивый. Глянцевые журналы завораживают. Когда-то они были связаны с недоступной мечтой, но и сейчас их магия не потеряла силу. Причем для меня эта магия абсолютно не связана с функциональной стороной. Как правило, любая глянцевая картинка, в том числе рекламная, имеет определенное назначение. Но мне совершенно не важно, что она "продает" и с какой целью помещена на странице. Она интересна сама по себе, так как мне кажется, что в ней заложен другой, тайный смысл. Проект Must Have — это попытки отыскать этот смысл, размышления, на которые наталкивает культура глянца в целом — телевидение, журналы, кинематограф и все прочее, что сюда можно причислить. Глянец — это картинка, которая, по представлению ее создателей, максимально приближена к идеалу. Здесь все обязано быть совершенным: люди, животные, предметы, пейзажи, растения.

И нет места здоровому чувству юмора?
Я думаю, не только чувству юмора — не остается места живому. Отсюда вычищено все, что не вписывается в рамки глянцевого мира: некрасивое, несимметричное, неправильное, неотполированное, негладкое, все, что имеет хоть какое-то отношение к болезни или смерти, — все это безжалостно убирается. И парадоксальным образом именно после этой тщательной работы глянцевая картинка становится мертвой. В ней нет тайны. На самом-то деле тайна никуда не девается, просто мы делаем вид, что ее нет. И я пыталась, возможно в несколько брутальной форме, вернуть все то скрытое за вечной молодостью и безмятежностью глянца. Когда-то, в "Китайском эротическом дневнике" или во "Влюбленных мальчиках", вы исследовали немного иную разновидность кича, замешанного на сексуальности и нетрадиционной любви. Работа по отмене табу проведена блестяще — теперь подобными темами вряд ли можно по-настоящему шокировать.

Давайте сразу определимся с важным — в искусстве вообще нет табу. Тут не мо­жет быть довольства или недовольства собственной смелостью, потому что ап­риори искусство не содержит морали. То, что происходит в его пространстве, не имеет буквального отношения к ре­альности, здесь действуют иные зако­ны. В искусстве можно затрагивать лю­бые темы — среди них нет запретных. Вы правильно заметили кичевый ком­понент — практически все листы серии его содержат, гак как он есть в глянце­вой картинке. Однако вот что любо­пытно: глянец уделяет внимание, как ни странно, очень смелым сюжетам. В женских журналах открыто обсуждают­ся оргазмы, секс с незнакомцем, спон­танный роман на курорте, прилагаются подробные   инструкции  к действиям.

Эта информация переходит из номера в номер, иллюстрируется тщательно по­добранными картинками. Чем больше говорится на эти недавно еще закрытые для благовоспитанных женщин темы, тем больше иссякают чувства и чувст­вительность, с которыми мы можем ощутить остроту какой-либо ситуации. Снимая табу, мы раскрываем секреты и тайны, которые должны быть спрятаны от посторонних глаз, оставаясь в сфере интимных переживаний.

Табу — плохо. Но освободись от них — и лучше не станет? Все как-то очень запутанно в современ­ном искусстве...

Произведение искусства должно стать собственной памятью того, кто на него смотрит. Материальная ценность само­го предмета здесь достаточно условна.

На самом-то деле, что такое живо­пись — ткань, немного краски, бумага... То есть ее материальная стоимость про­сто смешна. Никакая! Вся ценность и смысл — в работе, которую искусство проделывает в сознании и душе своего зрителя, перераспределяя энергии и приводя к определенным реакциям и озарениям.

Давайте обратимся к вашим дав­ним проектам и вспомним "Креп­леное розовое" — жесткий мир, написанный розовым. Выпридер­живаетесь этого цвета во многих работах, если не сказать во всех. Что он для вас?

В какой-то степени розовый — обрат­ная сторона красного. Странно звучит, ведь это два родственных цвета. Крас­ный у меня ассоциируется с максимальной открытостью и ранимостью, с самыми отчаянными проявлениями жизни живого. Розовый — привычный глянцево-кичевый цвет, и, в принципе, никто не отменял жестокости и жест­кости в глянцевом мире, просто пре­подносятся они иначе и надежнее спрятаны за идеальный фасад. Но я всегда чувствую неловкость, когда мне приходится рассуждать о цвете, потому что он сам по себе достаточно объемен, многогранен, и мне бы не хотелось словами устанавливать какие-то рамки. Любая работа принадлежит зрителю, он может уловить массу собственных ассоциаций, и все они, возможно, бу­дут соприкасаться с тем, что я хотела выразить этим цветом. Кстати, две ра­боты из "Крепленого розового" купил наш друг, киевский коллекционер, они висят на стене гостиной в очень краси­вом классическом, несколько избыточ­ном интерьере, в котором много дере­ва и позолоты, и совсем неплохо там смотрятся.

Добавляя иронии слишком серь­езной и статусной обстановке?

Почему же, хорошая грамотная клас­сика в достаточной мере иронична. Даже если речь идет о роскоши и не­которой избыточности. Мы ведь не говорим о чистоте стиля — все это игра в созвучия, исторические на­слоения.

Вы принадлежите к поколению художников, совершивших про­рыв 90-х в искусстве, но теперь складывается впечатление, что дажемэтры, к которым вас сле­дует причислить (да-да, не смей­тесь — молодой и красивый, но все-таки мэтр), идут "по накатан­ному", занимаясь отделкой ко­гда-то найденного. Что происхо­дит в современном украинском искусстве?

Есть два пути в творчестве: придержи­ваться найденного либо кардинально меняться. Второй путь — путь единиц. Пожалуй, только Пикассо был спосо­бен охватить в своем творчестве все пе­риоды современного ему искусства. Поэтому, с одной стороны, сложилась классическая ситуация — художники разрабатывают собственные темы, фор­мируя некую узнаваемость стиля. С другой стороны, мы вплотную подошли к определенному этапу. Возможно, все, что происходит сейчас, — это некото­рая остановка, передышка перед пере­ходом в новое качество, связанное с другой степенью ответственности.

Художник в наименьшей степени подвержен контролю любой сис­темы. Человек свободы, распоря­жающийся своим временем по своему усмотрению, как чистым холстом. О какой ответственности мы говорим?

Эта кажущаяся свобода на самом деле очень условна... Степень ответственности — в том, чтобы забыть о табу, нало­женных системой, в том, чтобы отодви­нуть их в сторону. Степень ответствен­ности и в том, чтобы сделать работу именно так, как я ее себе представляю, в том, чтобы не допустить ничего лиш­него. — много можно перечислять. На самом деле, процентов на девяносто это просто труд. Помню, когда мы были в Китае, студенты художественного ин­ститута спрашивали у меня, каким об­разом художник существует потом, как он зарабатывает деньги? Они плохо знали английский, и чтобы объяснить им очень просто, я сказала, что есть два варианта: либо вы делаете то, что от вас ждут, и продаете это достаточно гаран­тированно; либо вы делаете то, что хо­тите, но у вас никогда не будет полной уверенности, продадите ли вы это. Они задумались, и в итоге большинство из них сказали, что выбирают все-таки первый путь — гарантированные прода­жи своих работ.

Честно, во всяком случае. Мы го­ворили об оттачивании манеры, о собственном голосе в искусстве... Когда это произошло с вами, был ли у вас такой момент "нахожде­ния" себя — той Влады, которую мы сейчас знаем?

Это было в Чехии. Я сделала серию очень ярких розовых холстов под на­званием "Рай". На каком-то этапе закончились полотна, я начала рисо­вать на бумаге. Просто перенесла на новый материал свое "розовое мас­ло". С тех пор я очень полюбила бу­магу за те ценные возможности, ко­торые нельзя воплотить в живописи. Работы на бумаге более интимны, техника легче, язык намного про­зрачнее. На бумаге максимально уп­рощается каждый внутренний жест, максимально не замутнено высказы­вание. Эту легкость и прямоту я ста­раюсь сохранить.